Неточные совпадения
Он, конечно, был горд этим, но ведь этим мог гордиться и какой-нибудь пожилой, умный и опытный дядя, даже
барон, если б он был
человек с светлой головой, с характером.
—
«Дай прежде покурю!»
Покамест он покуривал,
У Власа наши странники
Спросили: «Что за гусь?»
— Так, подбегало-мученик,
Приписан к нашей волости,
Барона Синегузина
Дворовый
человек,
Викентий Александрович.
Наконец, миль за полтораста, вдруг дунуло, и я на другой день услыхал обыкновенный шум и суматоху. Доставали канат. Все толпились наверху встречать новый берег. Каюта моя, во время моей болезни, обыкновенно полнехонька была посетителей: в ней можно было поместиться троим, а придет
человек семь; в это же утро никого: все глазели наверху. Только
барон Крюднер забежал на минуту.
«Десерта не будет, — заключил он почти про себя, — Зеленый и
барон по ночам все поели, так что в воскресенье дам по апельсину да по два банана на
человека».
Вон и другие тоже скучают: Савич не знает, будет ли уголь, позволят ли рубить дрова, пустят ли на берег освежиться
людям?
Барон насупился, думая, удастся ли ему… хоть увидеть женщин. Он уж глазел на все японские лодки, ища между этими голыми телами не такое красное и жесткое, как у гребцов. Косы и кофты мужчин вводили его иногда в печальное заблуждение…
Не указываю вам других авторитетов, важнее, например, книги
барона Врангеля: вы давным-давно знаете ее; прибавлю только, что имя этого писателя и путешественника живо сохраняется в памяти сибиряков, а книгу его непременно найдете в Сибири у всех образованных
людей.
Светский
человек умеет поставить себя в такое отношение с вами, как будто забывает о себе и делает все для вас, всем жертвует вам, не делая в самом деле и не жертвуя ничего, напротив, еще курит ваши же сигары, как
барон мои.
Человек, от которого зависело смягчение участи заключенных в Петербурге, был увешанный орденами, которые он не носил, за исключением белого креста в петличке, заслуженный, но выживший из ума, как говорили про него, старый генерал из немецких
баронов.
— В крепости? Ну, туда я могу дать тебе записку к
барону Кригсмуту. C’est un très brave homme. [Это очень достойный
человек.] Да ты сам его знаешь. Он с твоим отцом товарищ. Il donne dans le spiritisme. [Он увлекается спиритизмом.] Ну, да это ничего. Он добрый. Что же тебе там надо?
Его защитник на военно-полевом суде объяснял эту его манеру бросаться на
людей болезненным состоянием; суд приговорил его к смертной казни, а
барон А. Н. Корф заменил это наказание пожизненною каторгой, плетьми и прикованием к тачке.
Надо признаться, что ему везло-таки счастье, так что он, уж и не говоря об интересной болезни своей, от которой лечился в Швейцарии (ну можно ли лечиться от идиотизма, представьте себе это?!!), мог бы доказать собою верность русской пословицы: «Известному разряду
людей — счастье!» Рассудите сами: оставшись еще грудным ребенком по смерти отца, говорят, поручика, умершего под судом за внезапное исчезновение в картишках всей ротной суммы, а может быть, и за пересыпанную с излишком дачу розог подчиненному (старое-то время помните, господа!), наш
барон взят был из милости на воспитание одним из очень богатых русских помещиков.
Кроме Белоконской и «старичка сановника», в самом деле важного лица, кроме его супруги, тут был, во-первых, один очень солидный военный генерал,
барон или граф, с немецким именем, —
человек чрезвычайной молчаливости, с репутацией удивительного знания правительственных дел и чуть ли даже не с репутацией учености, — один из тех олимпийцев-администраторов, которые знают всё, «кроме разве самой России»,
человек, говорящий в пять лет по одному «замечательному по глубине своей» изречению, но, впрочем, такому, которое непременно входит в поговорку и о котором узнается даже в самом чрезвычайном кругу; один из тех начальствующих чиновников, которые обыкновенно после чрезвычайно продолжительной (даже до странности) службы, умирают в больших чинах, на прекрасных местах и с большими деньгами, хотя и без больших подвигов и даже с некоторою враждебностью к подвигам.
И действительно, в два часа пополудни пожаловал к нему один
барон Р., полковник, военный, господин лет сорока, немецкого происхождения, высокий, сухой и с виду очень сильный физически
человек, тоже рыжеватый, как и Бьоринг, и немного только плешивый.
— Здравствуй, мой милый.
Барон, это вот и есть тот самый очень молодой
человек, об котором упомянуто было в записке, и поверьте, он не помешает, а даже может понадобиться. (
Барон презрительно оглядел меня.) — Милый мой, — прибавил мне Версилов, — я даже рад, что ты пришел, а потому посиди в углу, прошу тебя, пока мы кончим с
бароном. Не беспокойтесь,
барон, он только посидит в углу.
— Ваша жена… черт… Если я сидел и говорил теперь с вами, то единственно с целью разъяснить это гнусное дело, — с прежним гневом и нисколько не понижая голоса продолжал
барон. — Довольно! — вскричал он яростно, — вы не только исключены из круга порядочных
людей, но вы — маньяк, настоящий помешанный маньяк, и так вас аттестовали! Вы снисхождения недостойны, и объявляю вам, что сегодня же насчет вас будут приняты меры и вас позовут в одно такое место, где вам сумеют возвратить рассудок… и вывезут из города!
Это был один из тех
баронов Р., которых очень много в русской военной службе, все
людей с сильнейшим баронским гонором, совершенно без состояния, живущих одним жалованьем и чрезвычайных служак и фрунтовиков.
Барон(усмехаясь, отходит). У всех
людей — души серенькие… все подрумяниться желают…
Настя(вскакивая). Молчите… несчастные! Ах… бродячие собаки! Разве… разве вы можете понимать… любовь? Настоящую любовь? А у меня — была она… настоящая! (
Барону.) Ты! Ничтожный!.. Образованный ты
человек… говоришь — лежа кофей пил…
Выпьем за
человека,
Барон!
Сатин. Оставь их.
Барон! К черту!.. Пускай кричат… разбивают себе головы… пускай! Смысл тут есть!.. Не мешай
человеку, как говорил старик… Да, это он, старая дрожжа, проквасил нам сожителей…
Лука. В самом деле, человек-то
бароном был?
Барон. Браво! Прекрасно сказано! Я — согласен! Ты говоришь… как порядочный
человек!
Сатин(
Барону, смеясь). Вы, ваше вашество, опять торжественно сели в лужу! Образованный
человек, а карту передернуть не можете…
Нечего и говорить, что они все были в пользу Гиршфельда. Они вместе с князем Шестовым даже, что называется, переусердствовали. Князь прямо заявил, что он считает Николая Леопольдовича честнейшим
человеком и своим благодетелем и, если давал против него показания на предварительном следствии, то делал это по наущению
барона Розена, а жалобы писал прямо под его диктовку. Почти тоже самое подтвердила и Зыкова.
— Я знаю Николая Леопольдовича давно и знаю за безупречно честного и порядочного
человека, хорошо знаю и Князева, вас же,
барон, я не знаю! — резко ответил он.
Однажды, еще при первых слухах об освобождении крестьян, когда вся Россия вдруг взликовала и готовилась вся возродиться, посетил Варвару Петровну один проезжий петербургский
барон,
человек с самыми высокими связями и стоявший весьма близко у дела.
Таким образом,
барон с первого взгляда должен был понять, какими
людьми Варвара Петровна окружает себя, хотя бы и в губернском уединении.
Также вышел приказ не принимать прежних гостей: всех их заменил дальний сосед, какой-то белокурый золотушный
барон, очень хорошо воспитанный и очень глупый
человек.
— Граф не из таких
людей, которые сожалеют о проигрыше в какие-нибудь две-три тысячи рублей… А вчера он проиграл именно столько… — возразил
барон Гемпель.
— Тише, тише,
барон Гемпель, — перебила молодого
человека Матильда Францовна. — Разве вы не замечаете, как краснеет наша барышня.
Только одна группа
людей, среди которых были граф Стоцкий, Неелов,
барон Гемпель и несколько других, не удостаивали ее своим вниманием.
Несчастный молодой
человек представлял из себя новую жертву «теплой компании» графа Стоцкого, Неелова и
барона Гемпеля.
В начале года, раз на лекции
барон З., высокий белокурый молодой
человек, с весьма серьезным выражением правильного лица, пригласил всех нас к себе на товарищеский вечер.
Гостей было
человек двадцать, и все были студенты, исключая г. Фроста, приехавшего вместе с Ивиным, и одного румяного высокого штатского господина, распоряжавшегося пиршеством и которого со всеми знакомили как родственника
барона и бывшего студента Дерптского университета.
Вследствие его и досады, порожденной им, напротив, я даже скоро нашел, что очень хорошо, что я не принадлежу ко всему этому обществу, что у меня должен быть свой кружок,
людей порядочных, и уселся на третьей лавке, где сидели граф Б.,
барон З., князь Р., Ивин и другие господа в том же роде, из которых я был знаком с Ивиным и графом Б. Но и эти господа смотрели на меня так, что я чувствовал себя не совсем принадлежащим и к их обществу.
Он предписал бригадиру
барону Билову выступить из Оренбурга с четырьмястами солдат пехоты и конницы и с шестью полевыми орудиями и идти к Яицкому городку, забирая по дороге
людей с форпостов и из крепостей.
Командиру Верхне-Озерной дистанции бригадиру
барону Корфу велел как можно скорее идти к Оренбургу, подполковнику Симонову отрядить майора Наумова с полевой командой и с казаками для соединения с Биловым; ставропольской канцелярии велено было выслать к Симонову пятьсот вооруженных калмыков, а ближайшим башкирцам и татарам собраться как можно скорее и в числе тысячи
человек идти навстречу Наумову.
— Mais… imaginez-vous, cher baron [Но… представьте себе, господин
барон (фр.).], администрация отдает
человека под надзор полиций за зловредность его действий, за явный призыв к неповиновению власти, за публичный скандал, за порицания, наконец, правительственного и государственного принципа, администрация даже — каюсь в том! — оказала здесь достаточное послабление этому господину, а его преосвященство — как сами видите — вдруг изволит являться с претензиями на наше распоряжение, требует, чтобы мы сняли полицейский надзор!
Сам Непомук никакого мнения не выразил, но Шписс вместе с прелестным Анатолем помчались по всему городу и потом в клуб рассказывать интересные новости о том, как они обедали нынче у губернатора вместе с
бароном Икс-фон-Саксеном, и что при этом говорил
барон, и что они ему говорили, и как он отправился в Пчелиху самолично укрощать крестьянское восстание, и что вообще
барон — это un charmant homme [Очаровательный
человек (фр.).], и что они от него в восторге.
— Что касается миллионов
барона, то я к ним отношусь очень хладнокровно. Я не из тех женщин, которые смотрят на деньги, как на главный двигатель их жизни. Да и
барон, хотя и миллионер, но не из тех
людей, которые тратят свои миллионы на женщину, с которой живут. Многого я ему не стою, и я не стараюсь его обирать, так как это не в моем характере. С годами, с опытностью, может быть, это разовьется и во мне, как у других женщин, но пока эти алчные чувства, вероятно, спят во мне… Они чужды мне…
Безрассудно, что я говорю вам это, зная, что вы принадлежите другому, страшно богатому
человеку, с которым, конечно, в денежном отношении я соперничать не могу, но я не в состоянии был сдержаться и не излить вам мои чувства, и если эти чувства найдут хотя какой-нибудь отголосок в вашем сердце, то вы не скроете его от меня, скажете мне, согласны ли вы бросить вашего
барона для меня и быть моей.
В портьере показался секретарь Ропшин: бедный и бледный, нескверный и неблазный молодой
человек, предки которого, происходя от ревельских чухон, напрашивались в немецкие
бароны, но ко дню рождения этого Генриха не приготовили ему ничего, кроме имени Ропшкюль, которое он сам переменил на Ропшин, чтобы не походить на чухонца.
…24 — го я отправил
барону твои деньги; разумеется, не сказал, от кого, только сказал, что и не от меня… От души спасибо тебе, друг, что послала по возможности нашему старику. В утешение тебе скажу, что мне удалось чрез одного здешнего доброго
человека добыть
барону ежемесячно по 20 целковых. Каждое 1-ое число (начиналось с генваря) получаю из откупа эту сумму и отправляю, куда следует. Значит,
барон покамест несколько обеспечен…
Барон вам кланяется, он попрежнему ходит и занимается мимикой. Не успели еще с ним поговорить особняком, все встречались в публике. Сын его славный
человек — это общий голос.
Обнимаю вас, добрый друг. Передайте прилагаемое письмо Созоновичам.
Барон [
Барон — В. И. Штейнгейль.] уже в Тобольске — писал в день выезда в Тары. Спасибо племяннику-ревизору, [Не племянник, а двоюродный брат декабриста И. А. Анненкова, сенатор H. Н. Анненков, приезжавший в Сибирь на ревизию.] что он устроил это дело. — 'Приветствуйте ваших хозяев — лучших
людей. Вся наша артель вас обнимает.
Замечательно, что на стороне своей он имел честнейших
людей того времени; так,
барон Иван Антонович Черкасов, кабинет-секретарь государыни,
человек суровый и упрямый, но любивший порядок и справедливость, был его лучшим другом.
Тут был граф Х., наш несравненный дилетант, глубокая музыкальная натура, который так божественно"сказывает"романсы, а в сущности, двух нот разобрать не может, не тыкая вкось и вкривь указательным пальцем по клавишам, и поет не то как плохой цыган, не то как парижский коафер; тут был и наш восхитительный
барон Z., этот мастер на все руки: и литератор, и администратор, и оратор, и шулер; тут был и князь Т., друг религии и народа, составивший себе во время оно, в блаженную эпоху откупа, громадное состояние продажей сивухи, подмешанной дурманом; и блестящий генерал О. О… который что-то покорил, кого-то усмирил и вот, однако, не знает, куда деться и чем себя зарекомендовать и Р. Р., забавный толстяк, который считает себя очень больным и очень умным
человеком, а здоров как бык и глуп как пень…
— О
бароне? Он хороший
человек, с добрым сердцем, и знающий… но в нем нет характера… и он весь свой век останется полуученым, полусветским
человеком, то есть дилетантом, то есть, говоря без обиняков, — ничем… А жаль!
— Некто Муффель,
барон, камер-юнкер из Петербурга. Дарья Михайловна недавно с ним познакомились у князя Гарина и с большой похвалой о нем отзываются, как о любезном и образованном молодом
человеке. Г-н
барон занимаются также литературой, или, лучше сказать… ах, какая прелестная бабочка! извольте обратить ваше внимание… лучше сказать, политической экономией. Он написал статью о каком-то очень интересном вопросе — и желает подвергнуть ее на суд Дарье Михайловне.
— Он очень умный
человек —
барон.